https://www.youtube.com/watch?v=OLnV95skOtg
— Э-э... Давайте просто поговорим. Не будем сегодня про марамэ. О ведьмах поговорим. Это действительно интересно.
— А вот скажите, пожалуйста. Как вы думаете, вот эти традиции... Ведь это довольно давно было, когда вы там были. Это пятьдесят третий год?
— Пятьдесят третий. Пятьдесят четвёртый... Пятьдесят третий.
— Вот, может, сейчас как-то...
— Ну, сейчас я как раз к этому приду. Сейчас я подойду к этой мысли. Сначала расскажу, как это было, а выводы вы уже сами сделаете.
Я думаю, что да. Потому что, насколько мне говорили приятели, там абсолютно всё то же самое. Жрут одну картошку. Больше того — мне кажется, сейчас ещё страшнее, чем тогда было.
Вот такие там дела.
И вот эти деревенские бабки сказали мне, что они никогда в церковь не ходят. Да там и надо было ехать до церкви — как раз до Кирилло-Белозерска, потому что в Ферапонтове храм-то был закрыт.
Ну вот, я съездил в город Кирилло-Белозерск и купил им коробку пирожных. Тогда пирожные были замечательные. Даже лучше, чем сейчас. В картонной коробке — разные: эклеры, «картошка» и прочее.
Приехал и пошёл к ним в гости.
Дело было вечером. В пятьдесят третьем году телевизоров ни у кого, конечно, не было. Радио, по-моему, было только у одного человека. В деревне стояла полная тишина.
А у них — темнота. Их избушка стояла на краю села. Темнота полная, ничего совершенно не видно. Только когда подойдёшь поближе — видно, что горит одна свеча.
Я, значит, подхожу. Страшновато было. Да так... Пока ещё ничего.
Подхожу. Слышу — тишина полная.
Кур они уже загнали.
Постучал.
Никакого ответа нет.
Потом подошёл к окошку. Думаю: может, хоть там что-нибудь увижу.
И увидел такую картину.
На столике горит свеча.
Они вдвоём, эти две бабки, сидят и перебирают какое-то зерно — то ли пшено, то ли овёс.
А вокруг свечи ходит чёрный петух и клюёт это зерно.
Они очень внимательно следят за петухом. И внимательно смотрят на те пустые места, где он выклевал зерно. Туда они кладут какие-то записочки или клочки бумаги.
Ну, я постучал.
Они как-то посмотрели на меня и просто поманили рукой.
Я вошёл.
Сказал:
— Простите... Очень вы мне понравились. Я вот... Сам из Москвы...
Ну ладно.
Они молчат.
Потом поставили самовар. Всё в порядке.
Ну, я с ними потом разговорился.
Спрашиваю:
— А что это у вас петух-то?
Они говорят:
— Это не петух. Зовут его Матвей Иванович.
Тут я, признаться, немножечко... струхнул.
Редакторская пометка: в машинной расшифровке стоит «туханул». Почти наверняка это ошибка распознавания; по смыслу и интонации наиболее вероятно «струхнул».
И ещё к тому же из тёмных углов комнаты всё время что-то шебуршилось, что-то шевелилось. Странно было. Непонятно.
Потом вижу: в углу комнаты набросано какое-то тряпьё.
И оттуда высовывается голая человеческая нога.
Очевидно, там кто-то спал.
Он был накрыт каким-то рваным одеялом. До сих пор помню — красным. Из него ещё вата вылезала.
А нога была старого человека. Даже непонятно — женская или мужская. Немного покрытая седыми волосами.
Ну, думаю, ладно. Мало ли кто у них спит. Не моё это дело.
Они как-то так на меня смотрели...
Потом вдруг — это было уже у меня за спиной — я краем глаза вижу: одеяло слетает.
И оттуда выскакивает совершенно молодая девка.
В какой-то разодранной комбинации. Старой такой, сталинской. Либо это был какой-то старый сарафан.
Старухи на неё никакого внимания не обращают.
Она спокойно вышла.
И больше уже туда не возвращалась.
А я запомнил только одно:
«Боже мой... А ведь нога-то была явно старухи. Или старика. А этой — не больше семнадцати лет...»
Ну ладно, думаю. Не моё это дело — интересоваться такими вещами.
В общем, постепенно я как-то с ними подружился.
— И сначала, наверное, какой-то барьер был?
— Нет. Не было никакого.
Видимо, они с первого взгляда поняли, что всё нормально.
Потом стали водить меня в лес.
Научили всем птицам.
Вот так поначалу всё и было.
Потом при мне они устроили калиновое радение.
Это было примерно в первую половину лета, когда цветёт калина. Они называли это калиновым радением, потому что в ведьмовстве калина — одно из главных деревьев. Она связывает наш мир с потусторонним.
Обряд начинался в двенадцать часов ночи и продолжался до семи утра.
Все эти семь часов, а то и восемь, они пели какие-то совершенно страшные песни. Даже не песни — скорее завывания. Очень жуткие.
Меня предупреждали, чтобы я туда не ходил. Но я всё равно пошёл. Любопытство пересилило.
Вот так это было.
Потом примерно раз в месяц мы ходили по лесу.
Они кланялись в пояс сломанным мельницам. Именно так их и называли — сломанные мельницы.
Потом были деревянные церквушки. Они и сейчас, по-моему, кое-где ещё стоят по берегам озёр, уже полуразрушенные. С ними они тоже как-то разговаривали. Что именно говорили — я не разбирал.
Как-то одна из них сказала:
— Поедем завтра на озеро. Полнолуние будет. Съездим, посмотрим, чего как.
Вот тогда я впервые увидел русалку.
Этого я никогда не забуду.
Ночь была очень красивая. Полнолуние. Даже для тех мест было почти жарко — больше двадцати градусов.
Поплыли на лодке.
И тут я заметил, что на дне лодки лежит зеркало.
Самое обычное, овальное. Такие ещё при Сталине делали — настенные зеркала. Довольно большое.
Оно лежало прямо между досками на дне лодки.
Они всё время о чём-то переговаривались.
Потом одна говорит:
— Ты посмотри в зеркало-то. Посмотри.
Я посмотрел.
В зеркале отражалась луна.
Но там она была совершенно огромной. В небе она просто светила, а в зеркале занимала почти всю поверхность.
— Теперь смотри, — говорит.
Я продолжаю смотреть.
И вдруг на совершенно тихом озере слышу всплеск.
Ну, примерно такой, как если бы очень большая рыба ударила хвостом по воде.
Я поднял глаза.
И увидел русалку.
Это действительно был всплеск её хвоста.
Она поднялась над водой — прямо на фоне звёзд.
А старухи тем временем что-то сыпали на зеркало. Какую-то траву.
Потом этой мокрой травой натирали зеркало.
После этого собирали в какие-то чашки воду, которая стекала с зеркала.
Потом я уже узнал, что это их так называемые фильтры.
То есть из этой воды они потом готовили разные напитки.
Но тогда они со мной вообще ничего об этом не говорили.
Я пытался спрашивать.
Но они, как это любят делать старые деревенские бабки, сразу прикидывались глухими.
Хотя очень часто я видел их за такой работой, из-за которой их вся деревня боялась.
Как-то возвращались с поля девки. По-моему, уже начиналась страда, уборка урожая.
Мы стояли вместе со старухами.
Одна девка засмеялась и сказала им что-то довольно обидное. Что именно — я не расслышал.
Пошла дальше.
Подняла руки, чтобы поправить волосы.
И всё.
Так руки у неё и остались поднятыми.
Опустить их она уже не смогла.
Началась паника.
Позвали фельдшера.
Пытались делать какие-то уколы.
Ничего не помогало.
Наконец кто-то сказал:
— Надо к Маре идти. Это её работа. Только она может снять.
И той девушке сказали:
— Пойдёшь одна. Иначе ничего не получится. Так на всю жизнь и останешься.
Я, конечно, в это не вмешивался.
Это были их местные дела.
И ещё не хватало мне влезать в их разборки.
Знаю только одно.
Эта девка потом пришла к ним.
Долго плакала.
Долго стояла перед ними на коленях.
И только после этого старухи над ней сжалились.
Тогда они всё это сняли.
Потом очень они любили у деревенских парней хуй поставить, так что тот потом вообще больше не опускался.
Но, кстати, делали это всегда только против людей, которые их как-то задевали или обижали.
Таких было немало.
К ним никогда не приставал участковый, который жил в соседнем, более большом селе.
Когда объезжал свой участок, наоборот, всегда что-нибудь им приносил.
Он был большим их почитателем.
И всегда прекрасно понимал, где их работа, а где — нет.
На такие вещи внимания не обращал.
Хотя ведь от этого можно было и умереть.
Потому что ебаться уже бесполезно.
Вообще ничего невозможно.
Всё раздувается до совершенно каменного состояния.
Даже поссать нельзя.
Ничего нельзя.
Тут побежишь куда угодно.
Местный фельдшер тоже всё это прекрасно знал.
Поэтому, когда к нему приходили:
— Помоги.
Он отвечал:
— Идите к ним. Пусть они вам помогают. А что я могу? Медицина здесь бессильна.
И тогда я наконец понял происхождение выражения:
«Я не Господь Бог».
Потому что снять такое околдование врач действительно не может.
И сейчас медики говорят примерно то же самое:
— Медицина бессильна. Я не Господь Бог.
Это выражение, как мне кажется, осталось ещё с тех времён.
Только Бог может снять такое.
Врач — нет.
Потом приходит человек к этой бабке.
Она посмотрит и говорит:
— Нет, милок. Ещё походи денёк.
Он уходит.
Через какое-то время возвращается.
— Не могу больше. Всё. Конец.
Тогда она делает рукой вот такой жест:
— Иди отсюда.
И сразу всё проходит.
После этого он уже и рыбу с озера несёт, и всё что угодно.
А она отвечает:
— Убери. Мне ничего не надо. Отдай бедным.
— Вот в храм их никогда не пускали.
— А как они вообще относились ко Христу?
— Я так понял, что Христос очень часто упоминался у них в разных... как это по-научному называется... инкантациях или эвокациях.
То есть в заклинаниях.
Даже в тех, которые были связаны с нечистой силой.
В этот момент разговор ненадолго прерывается.
— Дверь приоткрылась... Пойду закрою.
— Да.
(Небольшая пауза.)
Потом я узнал, кто именно шебуршился у них под тем самым красным одеялом.
Это был так называемый ревенант.
То есть выходит с кладбища.
Они ведь могут принимать любую форму.
И у них он остановился в виде молодой девушки.
Но до конца изменить себя не смог.
Поэтому нога так и осталась стариковская.
Это я уже выяснил на следующий год, когда окончательно вошёл к ним в доверие.
Вот такое было дело.
А с кикиморой получилось уже без них.
Это было в следующем году.
Я тогда ночевал на той самой мельнице.
После всего, чему они меня научили и что я рядом с ними увидел, мне уже не было так страшно. Хотя все местные этих мест избегали.
Ночью вдруг вижу — входят два человека.
Очень тёмные.
Не в смысле чёрные.
Просто в неверном лунном свете они казались совершенно тёмными.
Вошли.
На меня никакого внимания не обратили.
Я лежал в стороне, кажется, в спальном мешке.
Они прошли в другой угол мельницы.
Долго о чём-то разговаривали.
Потом ушли.
И вот тут у меня возникло ощущение, которое потом уже никогда меня не обманывало.
Я сразу понял, что это не иллюзия.
Есть такое чувство...
Не шестое чувство, как писал Гумилёв.
А чувство потустороннего.
То есть чувство, что это не отсюда.
Что перед тобой существа или предметы другого мира.
И в этот момент нужно быть очень собранным.
Не в смысле испуганным.
Это другое.
Вот представьте:
идёт человек по твёрдой земле.
И вдруг понимает, что под ногами уже болото.
Особого страха ещё нет.
Но ты уже понимаешь, что оказался в другой среде.
И вести себя теперь нужно иначе.
Вот примерно такое ощущение.
Они походили по мельнице.
Потом ушли.
Дальше...
До сих пор не знаю, заснул я тогда или нет.
Не могу сказать.
Вижу — из озера выходит голая старуха.
Ну...
Насчёт её сексапильности мне судить трудно.
Разве что для каких-нибудь особых любителей.
Местами у неё торчали кости.
Местами ещё оставалась плоть.
И это я очень хорошо помню.
Плоть висела на ней так же, как на бомже висит совсем уже изношенное тряпьё.
Представьте себе пиджак, протёртый на локтях.
Или штаны, продранные на коленях.
Вот примерно так.
Только это была не одежда.
Это было её тело.
Она молча подошла ко мне.
Схватила.
И потащила.
Вырваться было невозможно.
Будто тебя зажали в тиски.
Тут я уже понял, что, видимо, пиздец наступил.
— А вскочить, убежать вы не могли? Или были парализованы?
— Нет. Когда она уже схватила меня за ногу, не мог. Она держала её как тисками.
— А когда только шла к вам?
— Тогда уже был очень сильный страх.
Одно дело, когда потусторонний мир просто существует рядом и не обращает на тебя внимания.
Он занимается своими делами.
Это страшновато.
Но спокойно.
Совсем другое — когда начинается прямая агрессия.
Вот тогда становится очень тяжело.
Она тащила меня.
Я бился, чёрт знает как.
Потом начала своей лохматой рукой — той самой, на которой клочьями висела плоть, — бить по воде.
И тут же из воды выскочило ещё штук пять таких же женских существ.
Но это были уже молодые женщины.
Совершенно нормальные.
Честно говоря, я тогда был молодым парнем и очень на них загляделся.
А она продолжала своё дело.
Тащила меня.
Я стал отчаянно кричать.
Пытался вырваться.
И потерял сознание.
Когда пришёл в себя, оказалось, что лежу уже не в мельнице.
Очнулся где-то за ней, в бурьяне.
Без спального мешка.
Сам мешок потом нашёл уже совсем в другом месте.
— Такая русская инициация?
— Не знаю.
Не знаю, как это назвать.
Но меня тогда поразило другое.
Почему меня так поразили те места?
Потому что там ещё, слава Богу, было совершенно пусто.
Леспромхозы туда добрались только позже.
До пятьдесят восьмого года там оставалась совершенно другая жизнь.
Понимаете...
Это было примерно то же самое, что Москва до пятьдесят шестого — пятьдесят седьмого года.
Только Москва тогда была раз в сто меньше нынешней.
Я ведь в Москве живу с сорок пятого года.
Это был совсем небольшой город.
За час его можно было весь пройти.
То же самое было и там.
Никаких предприятий.
Никаких леспромхозов.
А что такое леспромхоз?
Это кошмар.
Хулиганьё.
Беспрерывные убийства.
Вот что это такое.
Несмотря на советские фильмы вроде «Девчат».
Ну вот, таких приключений очень много было. Я их испытал.
И главное ощущение пришло уже потом, когда я увлёкся, ну, оккультизмом, так называемым эзотеризмом.
Лет с восемнадцати начал читать хорошие, серьёзные книги на эту тему. Французские, немецкие и так далее.
И меня поразило, что всё это не имеет ни малейшего отношения к реальному опыту.
Вообще никакого.
То есть, говоря проще, так называемый потусторонний мир, который видишь сам, ни в одной книге не описан.
Совершенно.
И из этого, как мне кажется, можно сделать два вывода.
Либо так называемый потусторонний мир настолько субъективен, что каждый, можно сказать, видит свой собственный мир.
Более того.
Каждый человек здесь толчётся как прихожий, а потом уже идёт туда — и видит только своё.
Либо...
Авторы всех этих книг вообще не имеют об этом никакого понятия.
Потом я довольно быстро понял — уже по своему увлечению чёрной фантастикой, — кто действительно знает, о чём пишет, а кто не знает.
Например, я понимаю, что лавкрафтовцы это знают.
Есть какие-то совершенно чёткие признаки.
Даже человека с очень богатой фантазией всегда можно отличить от человека, который действительно пережил подобный опыт.
Есть очень тонкие, почти незаметные детали.
— В каком смысле?
— Например, предчувствие.
То, что у нас называется явлением, а по-научному, в магии, — аппарицией.
Это всегда чувствуется.
Минуты за три.
Человеку как будто специально даётся немного времени, чтобы внутренне собраться.
Причём ощущение совершенно отчётливое.
Не то чтобы сердце начинает колотиться.
Нет.
Тут совсем другое.
Как об этом пишут в классической магии, наша кожа — эпидерма — во много раз чувствительнее всех остальных органов чувств.
Глаза ещё ничего не видят.
Уши ещё ничего не слышат.
А кожа уже чувствует приближение опасности.
И это даже не мурашки.
Нет.
Просто волоски на руках или на ногах начинают слегка шевелиться.
Совсем чуть-чуть.
И ты сразу понимаешь:
что-то происходит.
Это даёт возможность внутренне подготовиться.
По-своему.
И ощущение это, конечно...
Очень сильное.
Потом я прочитал статью Томаса Манна «Оккультные впечатления».
И подумал:
«Боже мой... Какая же это всё ерунда по сравнению с реальностью».
Меня тогда очень поразило вот что.
Томас Манн ведь встречался со знаменитым исследователем материализаций — Шренком-Нотцингом.
Очень известный был человек.
В десятые, двадцатые, тридцатые годы — один из самых известных в Германии.
И у Томаса Манна есть большая статья об этом.
Я понимаю, конечно, что он гениальный писатель.
Но любой гениальный писатель всё равно остаётся очень наивным человеком.
Почти ребёнком.
И вот он описывает спиритический сеанс.
Появилась аппариция.
По-нашему — эктоплазма.
И там были две женщины, которые начали драться друг с другом носовыми платками.
Все сидели в ужасе.
Насколько я помню, этот сеанс специально устроили для неверующих, которые всё время кричали:
— Да это всё бред собачий!
И дальше у Томаса Манна есть совершенно смешной момент.
Он пишет:
«Потом они исчезли. Но я до сих пор не понимаю, почему один носовой платок остался висеть в воздухе».
Все сидели и зачарованно смотрели на него.
Он просто висел в воздухе.
Вот что значит материалистическое воспитание нескольких поколений.
Манн пишет:
«Я боялся подойти и взять его.
И другие тоже боялись.
Наконец сам хозяин, Шренк-Нотцинг, подошёл и спокойно взял этот платок».
Просто у Майринка описан вообще гениальный сеанс в этом смысле.
Действительно очень интересный.
Там проявилась какая-то девушка. Она объяснила, когда умерла — лет сто назад, и так далее.
И тогда Майринк подошёл к ней с ножницами.
Но сначала спросил у неё разрешения.
Она разрешила.
И он отрезал у неё пять волос.
Потом писал, что эта прядь волос у него до сих пор хранится.
— А как вам кажется, Майринк сам имел подобный опыт?
— Думаю, очень большой.
Безусловно.
Тут ведь то же самое чувство.
Вот так же, как чувствуешь, что волоски на руках начинают шевелиться, так же чувствуешь и писателей.
Кто действительно знает предмет.
А кто нет.
Поэтому, если взять всю чёрную фантастику, то, по-моему, настоящих авторов остаётся всего три-четыре.
Лавкрафт.
Майринк.
Жан Рэй.
— Эверс?
— Да. Ганс Гейнц Эверс, безусловно.
Он тоже к ним принадлежит.
И, конечно, человек в этом смысле настоящий.
Вот.
А кроме этих четырёх...
Все остальные очень сомнительны.
Очень сомнительны.
— А вот эти бабульки... Они не использовали кровь? Потому что всё время, когда говорят про магию, обязательно вспоминают человеческую кровь и всё такое.
— Это как раз связано с вашим вопросом о Христе.
Понимаете, насколько я понял, мировоззрение этих людей полностью отличается от того, что им обычно приписывают.
Я никогда не видел у них никакой крови.
Никогда.
Вообще ничего подобного.
Хотя те вещи, о которых я вам рассказывал, они действительно делали.
И почему они были серьёзно задействованы в... ну, скажем так, в некромантии...
Потому что они могли вызывать ревенантов из могил.
— То есть вы сами это наблюдали?
— Да.
Наблюдал.
Причём объясняли они мне это примерно так.
Сейчас я, конечно, уже пересказываю своими словами, более современным языком.
Но смысл был именно такой.
Вот, например, кладбище.
Они говорили:
— Допустим, из пятидесяти могил живых — не больше трёх.
Я сначала вообще не понял, что это значит.
Они объяснили:
— Остальные уже всё.
Они уже покойники.
Причём слово «покойник» у них означало совсем не то, что у нас.
Покойник — это тот, кого вызвать уже нельзя.
Совсем.
Нечего уже вызывать.
— А с чем это связано? Почему одних можно вызвать, а других — нет?
— Это их знание.
И этим знанием они никогда ни с кем не поделятся.
Кстати, есть ведь такая, можно сказать, прикладная магия.
Ей, наверное, можно научиться.
Она связана с фильтрами, с травами, с птицами, с камнями.
Можно сделать приворотный напиток.
Можно сделать человеку зло.
Можно многое.
Но только в этих пределах.
А вот есть вещи, которым научиться невозможно.
— А вот та история, когда на вас напала... Это была немотивированная агрессия? Или это была своего рода инициация?
— Сейчас я говорю о людях, которым ведьмовская сила передаётся по наследству.
То есть мать, умирая, передаёт её дочери.
Без этой силы ведьмой никогда не станешь.
Хоть три университета окончи.
Бесполезно.
Эта сила...
Ну, она немного напоминает то, что сейчас называют животным магнетизмом.
Но, как я понял, она в сотни раз сильнее.
— Говорят, ведьма, если не успеет передать силу, долго не может умереть.
— Нет.
Они говорили, что это неправда.
Если передать некому, сила просто уходит.
Так они и говорили:
— Сила ушла.
— Вы прямо спрашивали их об этом?
— Конечно.
Потому что ещё до встречи с ними я был уже довольно начитанным человеком.
Очень увлекался всеми этими вещами.
— А это именно местная традиция? Или подобное существовало и в других местах? Например, в Архангельской области?
— Они говорили, что весь Север этим охвачен.
Именно потому, что племена, которые там жили ещё задолго до Рюрика, другой жизни просто не знали.
Это уже потом историки назвали первобытно-общинным строем.
— А сами техники похожи?
Вы не спрашивали у них про все эти истории... Ну, что душу продала, потом чёрт её заберёт... Вот эта вся фаустовская история.
— Насколько я знаю, они вообще понятия об этом не имеют.
То есть, конечно, они всё это слышали.
Священники им все уши прожужжали этими рассказами.
Но отношение к христианству у них совершенно другое.
Христос для них — просто один из богов языческого пантеона.
Никакого особого акцента на том, что Он главный, нет.
Если священник начинал их этим пугать, то ведьма, если вообще считала нужным отвечать, говорила примерно так:
— Я пойду к матушке Макоши.
Или называла кого-нибудь ещё.
— Она главнее вашего.
Как она скажет, так и поступлю.
Это приводило батюшек в настоящее бешенство.
Это приводило батюшек в настоящее бешенство.
Особенно если попадался не слишком умный.
Тогда он начинал яростно доказывать:
— Христос — единственный Бог!
Ну и всю остальную свою богословскую чепуху, как они это воспринимали.
Но, насколько я понял, никакого впечатления на ведьм это не производило.
Они вообще относились к теологии как к совершенно ненужному знанию.
Я как-то спросил одну бабку:
— А что у тебя с электричеством?
Она говорит:
— А чего?
— Ну, почему у вас его нет?
— Да оно нам просто мешает.
— Чем мешает?
— Это мёртвый свет. Нам свечка нужна.
И тут же добавила:
— Не потому, что электричество плохое.
Нам всё равно.
Просто для нашего дела свечка лучше.
Вот этим они очень отличались от книжных ведьм.
Они были удивительно равнодушны к внешнему миру.
У них не было всей этой трагедии, которая обычно сопровождает подобные рассказы.
Потому что жили они внутри языческого мира.
А языческий мир, насколько я понял, вообще не знает смерти в нашем понимании.
Когда они вызывали ревенантов, это выглядело гораздо менее драматично, чем кажется человеку, воспитанному в христианской традиции.
Для нас вызвать мертвеца — уже ужас.
А для них такого понятия просто нет.
Тот, кто лежит в земле...
Как они говорили:
— Пошёл под землю подумать.
— Они прямо так и говорили?
— Да.
Именно так.
Скажут, например:
— Баба Тося пошла под землю подумать.
— И сколько же она будет думать? Пять лет?
— Нет.
Они вообще не мыслят такими категориями.
Они знают, что есть время.
Есть часы.
Но совершенно не обращают на это внимания.
Они смотрят на Луну.
На звёзды.
И говорят:
— Вот когда та звезда пройдёт туда...
Названий звёзд они, конечно, не знают.
— Тогда его можно будет вызвать и спросить, сколько он ещё будет думать.
Потом приходят на кладбище.
А могила пустая.
— Ушёл.
— Как ушёл?
— Ушёл.
Больше сюда не вернётся.
Полежал.
Подумал.
И ушёл.
— А интерес к этому миру у них какой?
Они просто иначе жить не могут?
Или есть какая-то... Ну, если современным языком сказать, энергетическая подпитка? Им необходимо жить именно так?
— Думаю...
— А вы не спрашивали, что с человеком будет после смерти?
Какое у них вообще представление об этом?
— Я же вам объяснил.
У них нет такого понятия.
— Ну всё-таки... То, что мы называем душой...
— Нет.
Единственное, что хоть как-то похоже на наши представления, — домовина.
Домовина у них всегда стоит в избе.
Она может среди дня лечь в неё.
Полежать.
Отдохнуть.
Поесть там может.
А потом говорит:
— Меня зароют.
Там подумаю.
А потом пойду, куда мне скажут.
Но никогда не говорит:
кто скажет.
И куда.
Этого они никогда не произносят.
В этом смысле они очень похожи на цыган.
Цыган тоже никогда не расскажет про своих настоящих начальников.
Кто у них главный.
Как всё устроено.
Так же и ведьмы.
Они никогда не скажут, кто ими руководит.
Кто или что.
— То есть всё-таки чувствуется, что есть какая-то высшая сила?
Что-то вроде...
Ну, как у Лавкрафта, когда море уходит и всё время чувствуется присутствие чего-то огромного.
У этих бабок это ощущалось?
— Нет.
Совсем нет.
Это были совершенно обыкновенные бабки.
Они просто жили в своём мире.
Для нас это странно.
Но представьте себе:
вы приедете на какой-нибудь остров, где до сих пор сохранился каннибализм.
И увидите совершенно обычного человека, который жарит своего приятеля и собирается его есть.
Вы скажете:
— Как же так?
А он просто посмотрит на вас с удивлением.
Не поймёт, о чём вы вообще говорите.
Вот примерно так же и здесь.
Это совершенно другой мир.
Совершенно не похожий на наш.
И при этом очень спокойный.
— У них нет вот этой тоски?
— Нет.
Нет.
Нет.
Они вообще этого не знают.
Это всё уже литературные фантазии людей.
Я даже не уверен, что Гоголь когда-нибудь общался с настоящими ведьмами.
Хотя...
«Вий», конечно, вещь совершенно гениальная.
Но сказать, основана ли она на реальном опыте...
Очень трудно.
— То есть русская чёрная фантастика в этом смысле плохо поддаётся оценке?
— Да.
Потому что, допустим, читая бытовые рассказы Гоголя, прекрасно понимаешь: человек всё это видел.
Все эти помещики.
Солёные арбузы.
Всю эту жизнь.
А вот что касается «Вия»...
По моей логике такого быть не могло.
Но говорить «не могло» тоже нельзя.
Потому что аппариции каждому человеку являются по-разному.
Кроме ведьм.
То есть профессионалов.
У них уже всё расписано.
Они никогда не перепутают русалку с полудницей.
Кикимору — с кем-нибудь ещё.
Они всегда знают, кто перед ними.
Потому что это их мир.
Да, давно уже видел эти видосы! Крайне интересно. Скажите, а где ещё найти контент похожий про деревенских ведьм? Ток не графоманию, а реальное что то на подобие сабжа.
Алсо пишите стори про деревенских ведьм из своей жизни или по рассказам родственников!
Почитай Максимова "Нечистая, неведомая и крестная сила" это базовое исследование на данную тему (особенно отмечу раздел, где описываются деревенские праздники, там как раз куча обрядов, типа вспахивания полосы вокруг деревни плугом, который тянут голые бабы). Из источников, можешь навернуть, например, Папюс "Деревенская магия", там такой, своеобразный словарик колдовских штучек. Про европейских и американских ведьм есть неплохая книжка Кэтрин Хоу. Если нужно больше фантастики, то попробуй Протоколы колдуна Стоменова, они ближе всего к Головинским загонам, там еще и метафизика вполне себе приличная, если чернуху отбросить.
— А у них не спрашивали, что будет с человеком после смерти?
— Я же вам объяснил: у них вообще нет такого понятия.
— Но всё-таки какая-то субстанция... То, что мы называем душой?
— Нет.
Единственное, что для нас выглядит хоть сколько-нибудь знакомым, — это домовина.
Домовина у них всегда стоит в избе.
Она может среди дня лечь в неё, полежать, отдохнуть. Даже поесть там.
Потом говорит:
— Меня зароют. Там подумаю. А потом пойду, куда мне скажут.
Но никогда не говорит, кто скажет.
И никогда — куда.
Об этом они не говорят.
В этом смысле они очень похожи на цыган.
Цыган тоже никогда не расскажет про своих настоящих начальников, про баронов, про тех, кто у них главный.
То же самое и ведьмы.
Они никогда не скажут, кто или что ими руководит.
— То есть всё-таки чувствуется, что есть какая-то высшая сила?
Что-то вроде того, как у Лавкрафта постоянно ощущается присутствие чего-то огромного, незримого.
У этих бабок это ощущалось?
— Нет.
Совсем нет.
Это были совершенно обычные бабки.
Они просто жили в своём мире.
Для нас это выглядит странно.
Но представьте себе: вы приедете на какой-нибудь остров, где до сих пор существует каннибализм.
И увидите совершенно обычного человека, который жарит своего приятеля, чтобы его съесть.
Вы скажете:
— Как же так?
А он просто посмотрит на вас с удивлением.
Не поймёт, о чём вы вообще говорите.
Вот примерно так же было и здесь.
Это совершенно другой мир.
Совершенно не похожий на наш.
И при этом очень спокойный.
— У них не было тоски?
— Нет.
Нет.
Нет.
Они вообще этого не знают.
Это всё уже литературные домыслы.
Я даже не уверен, что Гоголь когда-нибудь общался с настоящими ведьмами.
Хотя «Вий», конечно, совершенно гениальная вещь.
Но сказать, основана ли она на личном опыте...
Очень трудно.
— То есть русская чёрная фантастика в этом смысле остаётся загадкой?
— Да.
Потому что, допустим, когда читаешь бытовые вещи Гоголя, прекрасно понимаешь: человек всё это видел своими глазами.
Всех этих помещиков.
Все эти солёные арбузы.
Всю эту жизнь.
А вот что касается «Вия»...
По моей логике такого быть не могло.
Хотя говорить «не могло» тоже нельзя.
Потому что аппариции каждому человеку являются по-разному.
Кроме профессионалов.
То есть ведьм.
У них уже всё расписано.
Они никогда не перепутают русалку с полудницей.
Кикимору — с кем-нибудь ещё.
Они всегда знают, кто перед ними.
Потому что это их мир.
Нам всё кажется одинаковым.
А для них — нет.
Например, кладбище.
Для обычного человека оно вызывает определённые чувства.
А для них — никаких.
Они приходят туда так же спокойно, как деревенские бабки собираются вечером на лавочке.
И действительно, когда у неё под одеялом ночует ревенант, для неё это такой же гость, как любой живой человек.
Пришёл.
Попросился переночевать.
Они вообще не делают между ними разницы.
Для нашего мышления это почти невозможно понять.
Потому что мы всё разделяем.
Вот живой человек.
Вот покойник.
Вот дрозд.
Вот малиновка.
А у них такого разделения нет.
Когда они приманивали лесную птицу, достаточно было поднять руку — и птица садилась на неё.
Бабка что-то тихо шептала себе под нос.
И всё.
Да, конечно, у них был свой язык.
Это совершенно точно.
Но построен он очень странно.
Не по законам обычного языка.
Его структуру, по-моему, вообще невозможно определить.
Там иногда встречаются осмысленные слоги.
Иногда целые слова.
Но чаще всего — один корень.
Они называли это «рень».
Что именно означает это слово, я так и не понял.
Когда бабка начинала что-то шептать, разобрать было невозможно.
Точно так же они разговаривали с птицами.
И с камнями.
Все камни в лесу были у них как будто знакомыми.
Каждый имел своё имя.
Они подходили к камню, кланялись ему, называли по имени-отчеству и обязательно что-нибудь оставляли.
Творог.
Пирожок.
Иногда ещё что-нибудь.
При этом говорили:
— Вот это он любит.
Но имя произносили так, что разобрать его было совершенно невозможно.
Что-то вроде имени с отчеством.
Например:
— Борисович очень уважает пирожки с зелёным луком...
— Они хотели передать вам эти знания?
— Нет.
Никогда.
Потому что это знание исключительно женское.
— А мужская традиция существовала?
— Насколько я понял — нет.
По крайней мере здесь её никогда не было.
Именно поэтому, как мне кажется, эту страну можно назвать матриархальной.
Не из-за всей современной чепухи про эмансипацию.
Это всё ерунда.
А потому, что вся настоящая магическая традиция здесь — женская.
Мужская, наверное, тоже существует.
Но, насколько я понял, мужчины находятся у них на побегушках.
— Вот и знают они... Вот большая область. И дальше Архангельская, до Уральских гор — вся у них знакомая.
То есть они знают всех, кто там, где их товарки были расположены. И с ними общаются.
— Как?
— Не знаю.
Но общение реальное.
Вот эти женские субстанции, которые нам видятся как люди... Я совсем не был убеждён, что эти бабки вообще люди.
Я вот перетрухал, когда вдруг почувствовал, что человеческого-то там вообще почти ничего нет.
Особенно их общение с петухом, который понимал их совершенно свободно.
И он был у них вроде директора.
Днём это был самый обычный петух. Ходил с курами, занимался своими петушиными делами.
А потом приходил к ним.
Клевал зёрна на столе.
И они по тем следам, где оставались выклеванные зёрна, что-то записывали.
Грамоты-то они почти не знали.
У них был, по-моему, единственный карандаш. Кажется, химический.
Такой маленький, совсем сточенный огрызок.
Со стороны казалось, будто дети начертили какие-то бессмысленные каракули.
Но это были вовсе не рисунки.
Потому что потом они с этими записочками куда-то уходили, ездили, плавали — чёрт знает куда.
И всё это явно имело какой-то смысл.
А этот петух...
Он был вроде то ли главного географа, то ли ещё кого.
Не знаю, какую должность он у них исполнял.
— А они что ели? Что пили? Вы это наблюдали?
— Да.
Ели они, в общем, всё подряд.
Пили тоже многое.
Но в основном — воду, настоянную на полнолунии.
Она стояла у них в довольно больших кувшинах.
Помню, было два таких кувшина.
Они набирали воду на озере именно в полнолуние.
И потом долго что-то над ней шептали.
— Простите... Вот вы говорите, они знали всех до самого Урала.
Они встречались между собой?
— Вот этого я не знаю.
Но потом, уже много размышляя над их разговорами, над тем, какие имена они упоминали, я понял, что всю эту область они знали превосходно.
И знали всё вплоть до Северной Двины.
Так я понял, что это был их ареал.
Их территория.
— То есть они знали, условно говоря, тех «матерей», которые там главные?
— Да.
— Но ведь там даже этнически совершенно разные народы.
— Может быть, для нас они разные.
А для них — нет.
У них свои этносы.
Только разделены они совсем по другому принципу.
Поэтому иногда совершенно непонятно, как и почему они всё это знают.
Они не знали только одного.
Они никогда не знали Советской власти.
Про Сталина слышали.
Но так...
По деревенским пересудам.
Про войну вообще ничего не знали.
Я ведь был там в пятьдесят третьем — пятьдесят четвёртом году.
Они не слышали о войне практически ничего.
Ленина не знали.
— А какая власть?
— Да не знали они.
О России-то почти ничего не знали.
У них была совершенно другая жизнь.
Но при этом эта жизнь довольно спокойно соприкасалась с нашей.
Потому что сами они были очень незлобивые.
Мстили только тогда, когда над ними смеялись.
Или когда их всерьёз задевали.
Деревенские это прекрасно знали.
Потому что ещё в двадцатые годы, под влиянием большевистской пропаганды, их пытались перевоспитывать.
Ликбез туда пришёл.
Тётя Тося рассказывала, что её мать — тоже ведьму — вызвали в ликбез.
Учить грамоте.
Красному флагу.
И прочей новой жизни.
Она, конечно, ничего не поняла.
А ей стали объяснять, что недостойно жить по-старому.
Что нужно жить по-новому.
Потом, как я понял, почти все эти ликбезовцы долго и мучительно умирали.
Поскольку считались людьми передовыми, к ним вызывали врачей.
Но и врачи мало чем могли помочь.
Половина тоже умерла.
А остальные предпочли поскорее уехать.
После этого уже даже деревенская пьянь старалась обходить их стороной.
После этого уже даже деревенская пьянь старалась обходить их стороной.
— А мужья у них были?
Как они вообще к мужчинам относились?
— Нет.
Мужей у них, как правило, не было.
Были случайные любовники.
Причём и здесь у них всё было рассчитано.
Они знали, в какое время нужно зачать ребёнка, чтобы родилась именно дочь — та, которой потом можно будет передать силу.
— А если рождался сын?
— На сыновей они почти не обращали внимания.
Хотя, как я потом узнал, примерно из ста мальчиков два-три всё-таки годятся «в ихнее дело».
Это очень мрачные ребята.
Такие, которые специально прикидываются полными дурачками.
Их не берут в армию.
Их вообще почти никуда не берут.
В советское время их быстро отправляли то в психиатрические больницы, то в какие-то воспитательные учреждения.
Но, как мне кажется, там они очень быстро понимали, как себя нужно вести.
Потому что выпускали их тоже очень быстро.
Либо они действительно кое-что знали и понимали.
Но мужское знание в русском колдовстве очень ограничено.
Именно на Руси.
Вот это не Африка и не Центральная Америка, где есть очень серьёзные люди, очень капитальные.
Да и в Западной Европе такие, конечно, были.
А здесь мужское колдовство развито очень слабо.
Мужчины в основном занимаются знахарством.
Они хорошо знают травы, медицину, разные лечебные вещи.
Но если требуется настоящее, глубокое лечение...
Например, приходит человек и говорит:
— Помоги. У бабушки гангрена. Врачи хотят отрезать ногу.
Вот тогда за дело берётся уже бабка.
Мужчина с этим не справится.
Спасти ногу так, чтобы человек потом ходил как раньше, — это уже особое искусство.
И к этому они никого не допускают.
Лечат, как они сами говорили, абсолютно всё.
Для них никаких болезней в принципе не существует.
Потом они долго расспрашивают человека:
— Ну а чего тебе?
Тот кричит:
— Смерти боюсь!
А они совершенно не понимают, о чём речь.
Спрашивают:
— Тебе что, в домовине лежать не хочется?
Там же хорошо.
Там лучше, чем здесь.
И только когда человек уже буквально кричит:
— Помоги! Спаси от смерти!
Бабка, по-моему, очень неохотно начинала ему помогать.
Не потому, что не могла.
А потому, что искренне не понимала, почему человек так цепляется за жизнь.
Почему, по его мнению, здесь лучше, чем там.
Поэтому, как мне кажется, никакими рациональными доводами их переубедить было невозможно.
Им нельзя было что-то доказать логически.
Нельзя было разложить всё по полочкам и сказать:
— Вот это правильно, а вот это неправильно.
Они просто жили в совершенно иной системе представлений.
Ну и когда наконец тот орёт: «Помоги спасти от смерти». Бабка, по-моему, довольно нехотя это делает не почему-нибудь, а потому что она не понимает, почему там хуже, чем здесь. Вот. И, понимаете, от этого их нельзя выучить рациональными доводами, доказать им на бумаге, что это есть то, а это есть всё. Потому что, во-первых, во всём магическом мире не принято задавать вопросов. Они не понимают, что такое вопросительный знак. Спросишь ли: «Бабка, веришь ли ты в Христа?» А вы им задавали такие вопросы? Да нет, потому что я всё-таки себя тешу надеждой, что я чуть поумнее. Ну, конечно, они такие глупости не делал, а какие-то всё равно связанные с нашим миром вопросы им задавали.
А так какие? Ну вот в чём дело, я понимаю, дело в том, что между населением, скажем так, магического пространства и нашим миром есть полно всяких каких-то таких толмачей, посредников. То, что у нас называют пророческие люди. Сами они никогда никакими пророчествами не занимаются. Никогда плохого никогда не предсказывают ни отдельному человеку, ни касательно всей страны или мира. То есть это надо резко отличать от христианской традиции плохих предсказаний, основное, допустим, на Апокалипсисе таких делах. И там это свойственно религиозным людям, они не религиозные совершенно. А если религиозны, то правда как со вседанием. Там ни черта не доберёшься до ихнего начальства. Это бесполезно вообще.
А вот вы сказали, их не пускали в церковь. А что, они пытались туда зайти как-то или что? Они пытались, там дело в том, что в той вот области, где я был, они Христа посчитали наряду примерно с десятью ещё своими божествами. И также, как они ходили к валунам, там Макар Семёнович, у них там был какой-то валун, которому они пирожки-то носили, они точно также ходили к Христу проведать просто и тоже приносили ему вот прямо вот так. Почему ни в какие-то заповеданные из них праздники, они просто она несёт там. Ну, а священник берёт то, что думает, что это, ну, там, бедным она принесла.
Тайна, которую не объяснить
Вот, собственно, и всё. Что можно сказать в итоге? Этот мир, который они населяют, существует рядом с нашим, но по совершенно другим законам. Он не злой и не добрый — он просто другой. И главное, чему меня научила эта встреча, — это тому, что настоящий потусторонний опыт нельзя прочитать в книгах. Его можно только пережить самому.
И может быть, именно поэтому те, кто действительно знает, никогда не говорят лишнего.
Писал давно тут на дваче, не помню на какой доске, анон как то ли в деревне то ли в частном секторе его сестру заколдовала семья колдунов, что бы она им девочку вроде родила чтобы передать колдовскую силу. И как с ними боролись через другую добрую колдунью. Эту историю потом на мракопедию целиком перетащили.
Если кто понял про что я написал - может подскажет название этой пасты.
Саму книгу быстро не нашёл, но судя по интервью пикрил она немного не про то.
Радиопередача Монморанси с Лаэртским. Кажется на день Строителя
В 11 лет я вернулась из пионерского лагеря, и на моих руках около каждого ногтя с каждой стороны появились бородавки. Всего около 40 штук.
В советское время бородавки лечили, прижигая азотом. Это очень болезненная процедура. Мне сделали за месяц 2 раза процедуру, но бородавки никуда не уходили.
Мама моя повезла меня к моей бабушке в другой город. И вот : август, 8 вечера, бабушка зовёт меня на прогулку, и вот мы гуляем и бабушка начинает подходить к деревьям и водит руками над землёй, там где стоит дерево.
Я спрашиваю, что ты делаешь, бабушка говорит, я ищу похороненных у дерева кошечку или собачку, но лучше кошечку.
В итоге, мы подходим к одному дереву и бабушка поводив руками над землёй, начинает копать землю, и вытаскивает оттуда косточки. Я в шоке стою и спрашиваю, это что? Бабушка говорит, это кости кошки.
Затем она берет одну из костей и начинает мазать косточкой мои бородавки и что то шептать. Затем закопала обратно кости и полила водой это место.
Я спрашиваю у бабули, что ты шептала, я не поняла. Она мне говорит, я попросила кошечку забрать все твои бородавки. Бред, подумала я и мы пошли домой.
Утром я просыпаюсь, выхожу на кухню, где сидят бабушка и мама и бабушка говорит мне, посмотри на свои руки.
Я смотрю на руки, и там на пальцах нет ни одной бородавки, даже следа от них не осталось.
Так в 11 лет я узнала, что моя родная бабушка имеет такую силу. Хотя с виду, обычная советская бабушка, которая всю жизнь отработала на заводе.
В тот жуткий день два экипажа потерпели крушение. Один плот сложился пополам, обхватив толстый осиновый ствол. В бурном течении мелькали, не разберёшь, разноцветные рюкзаки, головы в капюшонах. Иные, уцепившись за торчащие из воды деревья, полоскались в брунах, разевали рты, крича что-то неслышное за шумом воды, пытались карабкаться (мешали спасжилеты – в то время, пробковые). В общем, с лихвой испробовали на своих шкурах талой вешней водички. Наш плот счастливо обошёл все препоны, без малейшего́ ущерба для экипажа. Высадив девочек на берег, остаток дня, я догонял уносимый стремниной второй плот незадачливых весельчаков, вылавливал из воды рюкзаки...
С тех пор, всегда, отправляясь на реку, в лес ли, в горы..., обязательно (!) делаю приношение духам места – угощение "от своего стола", чем богат. То же и, заходя на стоянку – под деревом, на большом ли валуне... То же, непременно, и уходя на маршрут, из своего котла... Окружающий нас Мир, живой, неописуемо сложный и густонаселён до чрезвычайности.
Всем добра.
Станислав, Уфа.
Благодарна этой проводнице по сей день, хоть и прошло уже более 30 лет. Милая женщина, если Вы это читаете, знайте: я помню о Вас и бесконечно благодарю. Поезд с направлением «Чита-Приаргунск».
Упал выбил ключицу, никто никак не мог вставить. Собирались резать править ломать. Увезли в Аул к старику ..шаману.. тот обматерил меня как следует чтоб не пил и пьяным не катался на мотоцикле. Дал пинка под опу и сразу кулаком прям по ключице!!! Со всего маху!!! Я потерялся на несколько секунд от боли. Очнулся все на месте рука работает боли нет ключица в порядке))) даже не знаю как Имя этого старика ... Но если жив живи долго!!! Спасибо тебе
Я врач, сидела на приеме. Как обычно. Пришла женщина, выглядела ну очень эксцентрично. Как сейчас запомнила бант на всю голову. И разговаривает - и вроде сарашивает а все на конфликт выводит. Я внутренне начала читать молитву- отче наш. Как она подскочит, как заорет. Мама дорогая. По кабинету забегала, орет. В итоге убежала. Я в шоке. Мед сестра в шоке. Взяли перерыв и обе вслух помолились. Вот так бывает...
Весь 2024 год я сильно болела, и ногу ломала летом на ровном месте, 2 операции, поднималось давление до 200 , у меня был страшный герпес глаза, лежала в больнице, еле вылечили, панические атаки были, снимала молитвами, и вот приснился мне мой покойный муж, и говорит - ну что вкусный был пирог, ещё поешь, и ко мне собирайся! И тут всë встало на свои места, пазл сложился, я в течении 2-х месяцев похоронила мужа и маму, и была сама не своя, работаю а обществннном месте с людьми общаюсь часто, ко мне стала приходить пожилая женщина, разговаривать, рассказывать про свою жизнь, была очень милой, через какое то время, она стала угощать меня конфетами и пирогами и блинами, вкусно было очень, и вот после тыквенного пирога у меня поднялась температура до 40,я сбила еë, начала поправляться, и мне приснился муж, так вот после еë подарочков я каждый раз попадала по скорой в больницу, но мне даже в голову не приходило, что она ведьма! Она тут же пришла на работу ко мне, принесла опять пирог, я отказалась, и читала молитву про себя, она прямо позеленела, согнулась, и спросила, как я себя чувствую, я говорю нормально, а она мне- А мне плохо! Мне бы здоровьица, и руку ко мне протянула! Моя сотрудница, как треснет еë по руке, и прогнала еë! Всю контору полили святой водой, так она под окнами ходила, плакала, впустите меня, просила! Ужас, ужас! Девчонки еë отматерили, больше не приходит, вообще пропала, а я перестала болеть! Молюсь Господу, Слава Богу за все!
Дело было в Одессе более 30 лет назад. Со мной работала женщина и родом она была из местечка ( деревня) в восточной Украине. Рассказывала она, что в деревне у них жил колдун. В люди выходил редко, всё особняком держался. Силу он свою знал и когда выходил и шёл по деревне,то кричал:" Дети,куры разбегайтесь!". От его взгяда куры дохли, а дети заболевали чем-то странным. Вот он и кричал, чтобы предупредить всех и что это он не делал специально. Однажды, мать моей сотрудницы пошла к этому деду за какой-то целебной травой. Они в избе и дед учит её,как приготовить отвар и прочее. Вдруг на полслове замолчал, стаит думает,а потом говорит:" Вот Остап! Зачем камень взял с моего огорода? Я бы что не дал ему, если бы попросил?! Так вот носить тебе, Остап, этот камень и из рук не выпустить!" Женщина ничего не поняла, взяла лекарство ну и пошла себе восвояси. Вот только к вечеру обнаружилось, что Остап тот к камню приклеился и из рук его не смог выпустить. Жена его, когда узнала что случилось, отругала мужа своего и отправила к колдуну с извенительным поклоном. Тот пошёл уже с синими руками, бо руки уже занемели от тяжести, а бросить камень не может. Пришёл он к деду и мол так и так, капусту квасим, а гнёта для бочки не оказалось,мол подметил у тебя такой большой и подумал, что займу на время. Дед его отчитал, что без спросу это есть воровство и приказал камню(!) отпустить бедолагу. Тут камень и " отклеялся " от рук воришки. Вот такая история. У меня не было причин не верить этому рассказу. Есть такие люди на нашей земле. Всем добра и благополучия!